Семирадский, Генрих Ипполитович. Все картины художника
ПОЭМА О ХРИСТЕРепродукция Мантеньи илиГольбейна – где тело, как пейзаж.Мы привыкли к искажённой были,К мёртвой яви и пейзаж сей – наш.
Как Христа мы снова распинаем,И не Казандзакиса романИстовые суетой – читаем.Мёртв Христос – и это наш изъян.
Жив Христос – и небеса над намиСуммою сияний – жив Христос –Утверждают. Ласковы с грехами,Не стяжаем мы духовных роз.
Воды Иорданские блистаютЖаркою и золотой парчой,И крещеньем света обнимаютСына Человеческого – стой!
Сына Человеческого данныйК обоженью путь не повторим! В нашей современности обманной –Был бы так нелеп. Иди же им!
Голубь в небе нежно золотится.Божий сын на проповедь идёт.Чёрные кругом, тупые лица,Бледных дел пустой круговорот.
Как ему, рождённому в пещереЦарскую стяжать, густую власть?Ехали волхвы, в событье веря.Ада зря алкала жертвы пасть.
Ехали по синему – и круглый –Снегу на верблюдах и ослах.Пастухи шли – ночь цвела абсурдной,Непонятной радостью в сердцах.
…в офисе закручена афера,Руки потирает толстый босс.Есть же, есть и преступлений мера.В сердце ли у всех рождён Христос?
Майстер Экхарт утверждал: РодитьсяВ Вифлееме мог и тыщу раз –Коли в сердце вашем не случитсяТо рожденье – ни о чём рассказ.
Вот в Египет бегство ключевое,Ибо ангел возвещал его.Что же дальше? Сердце беспокояДумаешь? Событий вещество
Тщишься ощутить – иль на ВостокеМудрость света постигал Христос?Но о том евангельские строкиУмолчат. Однако, есть вопрос.
Вот огонь чудесного улова –Ребе приобрёл учеников.Искушения в пустыне словоСвета отменило.Много словЗнаем мы, считая, что в союзеОные с извечным Словом Слов.Честолюбье кто теперь обузеУподобит? Мало кто готов.
…войны пёрли яро на реальность,Войны, где за веру лили кровь.Стрелы, копья, будто жизнь – банальность,И искажена окрест любовь.
В Иерусалим Христос входящий,Вот от алчных очищает храм.Вечери звучанье – настоящей,Не узнать такую людям, нам.
Кем Аримафейский был Иосиф,Кровь Христа собравший в чашу чаш?Бытия долг действием исполнивВ горький, запредельно сложный час.Ты велик, Христос – я знаю, знаю,Я – писатель – черезмерно мал.И – не за тебя, увы, страдаю,Суммою дурных ужален жал.
Ты велик – к тебе я припадаю,Животворно слово! ОживиДушу, коль её не постигаю –Коль она в грехах, почти в крови?
Сад, огнями полный, и пылаютФакелы в руках солдат, и вотВзят Христос, и страсти прободаютЛюд – его полно, чего-то ждёт.
Суд Пилата – суд не суд по сути.А легионеров бы послалПод зилотов их одев…Но путь сейНевозможен, пусть Пилат алкалНищего освободить такого.Но Закон высот не изменить.
Ежели Христос пришёл от слова,То по слову и событьям быть.
Бичевали, ярые, глумились,И венец терновый соплели.И в багровом облаке резвилисьГнева – плотяных забот кули.
Шёл Христос, он шёл, крестом сгибаем,В капсулы в песке творилась кровь.Кровь святая…Хохот, острых баекРвань, и любопытство – где ж любовь?
Шаровой её объём над нами.Нищим кто сегодня подаёт?Кто греха боится? Что ж – не пламя:Грех приятен, он едва ль сожжёт.
Шаровой объём любви над нами.Лабиринтом мук идёт Христос.Что вражду мы подняли на знамяНеуменья нашего вопрос –Неуменья подлинное видеть,Сущность отделить от мишуры.Поклоняйся! Вот тебе рок-идол! Радуйся – жизнь это род игры.
Церкви христианские не могутТрещины любовью исцелить.Нам своё важнее, утром – йогурт,И вообще мы любим сладко жить.
Мы святее! Ко Христу мы ближе! Межцерковный диалог нейдёт.Ничего не видим выше крыши.Не сужу я – размышляю.Вот.
Вот Христос идёт, крестом сгибаем.Вот распят. Воскрес. Лучится свет.Мы растём – и мерно созидаемЖизни сад.И вариантов нет.
Семирадский Генрих Ипполитович (1843-1902)
Выдающийся русский художник-портретист.
Семирадский родился в семье полкового врача-поляка. Детство и юность
провел в Харькове. Первые навыки в живописи получил в местной
гимназии под руководством ученика К. П. Брюллова Д. И. Безперчия, которого позже называл
единственным своим учителем.
В 1860 г. по настоянию отца Семирадский поступил
в Харьковский университет на физико-математический факультет по
разряду естественных наук. Спустя четыре года будущий певец античной
красоты получил степень кандидата за «рассуждение» на тему «Об
инстинктах насекомых». И тут же уехал в Петербург, где определился
вольно-приходящим в АХ. Вскоре, показав блестящие успехи,
Семирадский сумел стать учеником АХ.
В 1870 г. ему присудили большую золотую медаль за
конкурсную картину «Доверие Александра Македонского к врачу Филиппу»
с правом на шестилетнее пребывание за границей. Семирадский
отправился в Мюнхен — второй после Парижа художественный центр
Европы. Здесь он написал первое свое крупное произведение — «Римскую
оргию блестящих времен цезаризма» (1872). Картина имела успех, ее
приобрела Петербургская АХ, что позволило художнику переехать в
Италию.
В Риме, где все живет и дышит искусством,
воспоминаниями об античности, он остался на долгие годы и в России
бывал лишь изредка. И все же Петербургская АХ присвоила живописцу
все возможные звания (причем заочно), он получал большие официальные
заказы. На всемирных выставках его работы представляли русскую школу
живописи. Однако искусство Семирадского невозможно отнести к
какой-либо национальной художественной школе, оно интернационально.
Сам же художник — один из ярчайших представителей позднего
европейского академизма. Правда, он внес в академическую традицию
живописность, пленэрные начала, не случайно в его картинах большую,
а иногда главенствующую роль играет пейзаж.
Семирадский — мастер создания атмосферы,
атмосферы природной и атмосферы действия. К тому же он умел
соединить их с занимательным сюжетом. Вот почему академическая
риторика, мотивы и позы, равно знакомые и привычные публике, давно
ставшие штампами, выглядели у него по-новому, а сам художник казался
чуть ли не новатором.
Круг излюбленных сюжетов Семирадского был
достаточно узок. Это евангельские сюжеты, эпизоды античной истории и
сцены из повседневной жизни античных времен — популярный в конце XIX
в. античный жанр. Вторая крупная картина Семирадского «Христос и
грешница» (1872) принесла художнику шумный успех и всеевропейскую
известность. В ней хорошо видны основные особенности его искусства:
композиция в целом весьма эффектна, однако фигуры сами по себе
банальны и малоинтересны как по характерам, так и по живописи. Важен
пейзаж, помогающий создать общее впечатление…
В другой картине «Христос в доме Марфы и Марии»
(1886) пейзаж уже главенствует. А лучшая картина художника на
евангельскую тему «Христос и самаритянка» (1890) почти совсем лишена
повествовательности. Это пронизанный солнцем пейзаж, в который
мастерски вписаны фигуры Христа и женщины у колодца. Гигантская
(3,85х7,04 м) картина, одна из двух наиболее знаменитых исторических
композиций художника, «Светочи христианства. Факелы Нерона» (1876)
официально завершила пенсионерство Семирадского. На ней изображен
заключительный эпизод первого гонения на христиан (1 в. н. э.).
Император Нерон с приближенными наблюдают, как слуги зажигают
огромные факелы, в которые превращены опутанные паклей и обмазанные
смолой христианские мученики. К сожалению, интересный замысел был
безнадежно погублен исполнением.
Достаточно сумбурная композиция вызвала резкую
критику. Семирадского упрекали в холодности и отсутствии экспрессии
в изображении действующих лиц. Зато зрители восторгались тем, как
написаны разноцветные мраморы, ткани и прочие аксессуары.
Русский музей отмечает юбилей Генриха Семирадского «итальянской» выставкой
Генрих Семирадский. «Фрина на празднике Посейдона в Элевзине». 1889. Фото: Государственный Русский музей
Оргии и вакханалии, пиры и жертвоприношения — в картинах художников-академистов Античность выглядит как dolce vita, даже если это сцена казни. Грешники и святые, сатрапы и мученики, рабы и цари — все, кажется, одинаково прекрасны, как будто написаны специально для старинного календаря Pirelli. За эстетический террор и преклонение перед красотой Генриха Семирадского (1843–1902) обожали цари и недолюбливали передвижники, которые называли его не иначе как «чертополохом, от которого нужно избавиться». Самый авторитетный русский художественный критик XIX века Владимир Стасов считал его безнадежным классиком и сетовал, что «итальянщина его заела». Илья Репин обозвал его шарлатаном, а главный отечественный коллекционер Павел Третьяков отказывался покупать картины Семирадского, не считая того русским художником. И вовсе не потому, что по происхождению Семирадский был поляком. Просто ему действительно красота античного мира и Италии была милее родных осин. Его не волновали ни судьба крестьянства, ни тяжелая доля сирот, он не критиковал власть и не сочувствовал народовольцам. Золотой век человечества ему был куда ближе, чем «правда жизни».
Федор Бронников. «Улица итальянского города». Последняя четверть XIX в. Фото: Государственный Русский музей
Почти 30 лет Семирадский прожил в Риме, куда приехал в 1872 году и который стал его землей обетованной, где каждый камень был источником вдохновения. Именно в Риме вокруг Семирадского сплотился круг его единомышленников. Степан Бакалович, Владимир Беклемишев, Михаил Боткин, Федор Бронников, Николай Лаверецкий, братья Александр и Павел Сведомские были такими же пленниками классической красоты, как и он сам. Художники поддерживали дружеские отношения и встречались в римском кафе Greco. Впрочем, исключая скульптора Марка Антокольского, никому из поклонников стиля «неогрек» не удалось добиться славы Семирадского. Большинство из них так и остались в истории его эпигонами, хотя, возможно, нынешняя выставка станет поводом пересмотреть эту точку зрения. По крайней мере одна сенсация там точно будет: с реставрации вернется картина Вильгельма Котарбинского — гигантская «Оргия». Холст пролежал в рулоне в хранилище Русского музея аж 90 лет, заклеенный с лицевой стороны оберточной бумагой. Находка стала сюрпризом даже для сотрудников музея, которые определили автора в процессе реставрации.
Иван Селезнев. «В Помпее». 1886. Фото: Государственный Русский музей
Пренебрежительное отношение к академизму длилось почти 100 лет. А ведь в 1889 году, чтобы увидеть персональную выставку Семирадского, в Академию художеств пришло 30 тыс. человек. Прямо с выставки его шедевр «Фрина» купил главный коллекционер работ мастера Александр III, положив тем самым начало коллекции Русского музея. Но, несмотря на грандиозный успех, сладкие грезы о потерянном рае довольно скоро вышли из моды. Академизм считался образцом дурного вкуса вплоть до 1990-х годов, когда были оправданы сентиментализм и китч. Соблазн и роскошь, столь любимые академистами, оказались близки по духу искусству 2000-х, опять полюбившему гламур. Тогда же пережил свой ренессанс и академизм.
Государственный Русский музейГенрих Семирадский и колония русских художников в Риме20 декабря – 2 апреля 2018